«Живая Шляпа» > Рассказы > Архив Газета выходит с 16 декабря 1994 года
Архив

Я горжусь отважным человеком

аши прадеды отчаянно сражались и гнали врага. И мой прадедушка Попов Георгий Николаевич был участником войны. Он прошёл по всем тропам войны, дошёл до Берлина и написал своё имя на стене рейхстага. Много наград получил мой прадед Попов Георгий за боевые заслуги. Я горжусь своим отважным человеком. Очень жаль, что не пришлось мне встретиться с ним, не дожил он до дня моего рождения, но в моём сердце прадедушка жив.

Даниил ЖИЛИН

Мой дедушка рассказывает о войне

тобы память о Великой Отечественной войне, о наших дедах и прадедах никогда не умирала в наших сердцах, мы должны узнавать как можно больше о том далёком суровом времени. Поэтому рассказы о войне моего дедушки, который сам пережил все её тяготы, особенно дороги мне. Сейчас я хотела бы рассказать о том, какой ему запомнилась война.

Мой дедушка Иван Степанович родился на Украине в Полтавской области. Когда осенью 1941 года в дедушкино село Венеславовку вошли немцы, ему было всего шесть лет. Его отец ушёл на фронт, и мама осталась с четырьмя маленькими детьми. Иван был самый старший среди них. Я даже не могу представить себе, какой ужас охватил маленького мальчика, когда чужие люди с автоматами выгнали их из собственного дома! Семья вынуждена была жить то в холодном погребе, то в специально вырытой землянке. Немцы вели себя нагло. Они забирали всю еду: кур, гусей, хлеб, картошку, яйца, молоко. Детям перепадало то, что оставалось. Досыта они никогда не ели. Сейчас дедушка иногда шутит надо мной, когда я плохо ем: «Тебя бы сейчас в сорок третий…».

Жизнь при немцах была не по-детски суровой. Фашисты минировали колодцы, и односельчане подрывались, когда набирали воду. Фашисты раскладывали по селу заминированные игрушки. Дети, естественно, радостно хватали игрушку и оставались без пальцев, без рук, а то и погибали. Во время бомбежки дедушка с братьями и сестренкой прятались в погребе. Немцы не разрешали зажигать свет, чтобы не нарушать светомаскировку. Дети жили, как в рабстве, редко они видели от своей матери ласку и заботу, потому что она весь день хлопотала по хозяйству, кормила немцев, стирала их белье, прислуживала им.

Так они жили целых два года, пока осенью 1943 года Венеславовку не освободили наши войска. Всё это время дедушка не ходил в школу. Занятия начались только после освобождения села. Дети разных возрастов собирались в один класс, сидели по рядам: один ряд — первый класс, второй ряд — второй класс и так далее. Доски не было, учитель писал на стене углем. Ребятишки писали на обрывках газет, на бумажных мешках. Настоящих чернил не было, их делали из сажи и из свеклы. Уроки дедушка не всегда успевал делать: надо было помогать матери, ведь он был старший.

Особенно часто дедушка вспоминает случай, когда они с младшим братом Пашей сидели на крыльце. Немцы только вошли в село и начали расквартировываться по хатам. Один на мотоцикле подъехал к дедушкиному дому, что-то  написал мелом на их двери и уехал. Маленький Ваня встал на табурет и стал водить пальцем по написанному. А в это время немецкие мотоциклисты возвращались назад и увидели проделки смельчака. Наверное, они подумали, что сорванец стирает их пометки. Один из них выбил ногой табурет из-под ног дедушки, тот упал. Немец вытащил пистолет и навел на него. Дедушка бросился в крапиву ростом с него. Немец погрозил пистолетом, что-то  крикнул на своем зычном языке и уехал. А наш дед вылез из крапивы весь в волдырях. Все тело ныло и чесалось. Надолго он запомнил свое «геройство». И смех и слезы!

В 1943 году погиб мой прадед, отец дедушки. Жизнь и после войны оставалась тяжелой. Того счастливого и безоблачного детства, какое имеем мы сейчас, у него не было. Судьба его сложилась, наверное, не так, как хотелось бы, как могла бы сложиться, не будь проклятой войны. Наше поколение в долгу перед ветеранами войны, детьми войны, перед всеми, кого опалило пламя грозного времени.

Юлия КРАВЧЕНКО

За Маруську

аська стоял, ожидая звука выстрела. Последнего звука в его жизни. Даже после долгих допросов, дней в темной, мокрой, пропахшей кровью камере, в которой ютились десять исхудавших человек, он не вымолвил ни слова, раскусывая губы до крови и упрямо сжимая кулаки во время пыток. Мысли, голоса, моменты из его, Васиной, жизни носились в голове один за другим и стремились догнать и перегнать друг друга, спеша уверить его в том, что умирает он не зря. Умирает он за Родину. Васька зажмуривает глаза, и немые, не находящие себе объяснения сцены, оживают. В девять лет он впервые услышит о войне. Васька помнит, как мать спешно собирала пожитки, отец ушел на фронт, а годовалая сестра Маруська тихо лежала в кроватке, как будто всё понимая. Они ехали в Ленинград к бабушке.

Началась блокада. Бабушка, и так слабая сердцем, скоро умерла от голода. В последние дни свои она лежала съёжившись, её била крупная дрожь. А однажды она, в очередной раз, закрыв глаза, просто не открыла их. Маруська тогда, дойдя до её кушетки, шлепнулась на пол и заревела. На крик прибежали мать и Васька и, увидев труп, остолбенели… Бомбежка. Столбы пыли, осколки, раненые, мёртвые…Внезапно раздался оглушительный грохот, совсем рядом, и стена подвала, где пряталась семья, треснула и начала крошиться… Мать, Васька и Маруська решили перебежать в соседнее убежище, где, по их мнению, было безопаснее.

Пробежав полпути, Маруська отстала; Васька поднял её на руки и побежал, догоняя мать. Вскоре Маруся слезла с него и потопала сама. Взрыв, грохот, дым – и осколок взорвавшегося снаряда врезается и проходит сквозь слабую, неокрепшую Маруськину грудь. Она на мгновение останавливается, всё ещё не понимая, что происходит, а потом … Протягивая пухлые, детские ручонки к матери выговаривает своё первое и последнее слово: «Мама» — и падает. Нет, нет, нет больше Маруськи!!! Мама кидается к ней, издавая нечеловеческие стоны, падает на шероховатый серый асфальт, обдирая кожу с коленок и локтей, и трясёт уже безжизненное тело девочки, и … умирает, отброшенная взрывной волной нового снаряда прямо в окно чьего-то дома.

Дальше Вася помнит смутно, как его забрали какие- то люди, насильно заставив идти в подвал… Его посадили на табуретку, даже отпаивали чем-то  практически съедобным — и утешали, утешали, утешали… А Васька сидел с широко открытыми глазами, ничего не понимая. Когда же он, наконец, осознал, что это не один из тех кошмаров, что часто мучили его в последние ночи, горечь утраты нахлынула на него, словно вода, прежде сдерживаемая камнем. Забыв все дурацкие принципы типа «Парни не плачут», Васька уткнулся в ближайшее плечо и зарыдал.

Рано утром Васька пытался хоть как-то  похоронить сестренку и мать. Ничего не получалось. Битое стекло лезло под обгрызенные ногти, а подсохшая грязно-бордовая кровь, казалось, следила за ним отовсюду. Тем ранним утром мальчик и не думал, что его вывезут. Вывезут из этого стонущего ада, купающегося в крови… — Klein du nach nicht sterben… Verstehen?*— отвлёк его от мрачных мыслей небритый, дурно пахнущий немец. — Ja, ja…** — прошептал Васька. Лишь бы отстал. Немец, слава богу, действительно отошёл, и, видимо, ожидая команды начальства, стал на маленьком деревянном столике разбирать свой автомат, тщательно протирая все его детали. — Собака, ты меня ещё убивать будешь? — сквозь зубы процедил Васька и вновь предался воспоминаниям.

… После всего, что он пережил, Васька уйдет в партизаны. Он будет подрывать, следить, рвать, брать в плен и … убивать. Убивать людей, по сути, однажды сделавших неправильный выбор. Ступивших на скользкую дорожку. Людей, которых также ждут матери, сестры, дети, отцы, братья. Но в то время Ваське было всё равно. Он просто вспоминал, как упала Маруся, как отлетела мать, и хладнокровно нажимал на курок… После двух лет такой службы немцы схватят его и начнут пытать. Что, где, как… Когда же они поймут, что мальчик отказывается говорить, они отвезут его в ближайшую фашистскую тюрьму. Там его будут пытать еще неделю, после которой поздно вечером втолкнут в камеру, где можно задохнуться от вони, и скажут, что утром его расстреляют. Скажут уверенно, злорадно, самодовольно…

… Утро. Моросит. А тринадцатилетний Васька ждёт, ждёт его, выстрела… Пулю, которая уже ничего не изменит и не решит. Мысли, голоса, моменты из его, Васиной, жизни носились в голове один за другим и стремились догнать и перегнать друг друга, спеша уверить его в том, что умирает он не зря. Умирает он за Родину. За отца и мать. За Москву. За Ленинград. И отдельно за Маруську.

*Мелкий ты, чтоб умирать… Я доступно выражаюсь?
**Да, да…

Анастасия РАДЧЕНКОВА

Прошло четыре долгих года

Мой прадедушка Покровский Сергей Александрович ушёл на войну в июне 1941 г. Шли первые дни войны. Он воевал всего два месяца и погиб в битве на реке Березине. Моя бабушка была маленькой и жила в деревне. В школу она ходила за три километра, через поле, лес и речку. Было очень холодно и всегда хотелось есть. Все дети работали после школы в поле, на скотном дворе, ездили в лес за дровами. Каждый день ждали вестей с фронта. Часто приходили грустные вести – «похоронки», в которых сообщали о гибели солдат. Моя бабушка тоже получила такую «похоронку». Детям жилось очень трудно. Учебников и тетрадей в школе не было. Все уроки запоминали со слов учительницы, а писали на грифельной доске. Бабушка рассказывала, что домашнее задание часто стиралось с доски, пока она несла его в школу. Линия фронта проходила рядом, жители слышали взрывы, видели зарево от горящих деревень. Но было много добрых и хороших людей. Учительница говорила детям: «Дети, не будем думать о еде, споём лучше песенку». И дети пели, играли, забывая на время о голоде и холоде. Прошло четыре долгих года, наши солдаты победили фашистов, но память о тех страшных годах сохранилась навеки.

Валентина КОТОЛЕВСКАЯ

Материал 1

Материал 1 Полный текст

© 1994-2015 Татьяна Романова

Система управления сайтом HostCMS v.6

© АНО "Творческое объединение "Живая шляпа". Все права защищены.

При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт livehat.ru обязательна.