«Живая Шляпа» > Рассказы > Студенты Газета выходит с 16 декабря 1994 года
Студенты

Мой гениальный друг

Мой гениальный друг, найдись, пожалуйста. И будь беспомощным. Подслеповатым. И потеряй очки, и шаркай полными руками по узким коридорам, лаская кафель.
А я тебе отдам свои. На минус две диоптрии в пластмассовой оправе, а ты – не принимай и промолчи на все мои вопросы. Дай мне руку. А я тебя спущу на минус первый и вознесу по битой лестнице на улицу в дожде.

И проведу по городу, размытому туманом

И слабым зрением.

Мой гениальный друг, найдись. Я закажу нам кофе
И буду долго, долго слушать слово, когда б оно было рожденное тобой. За словом слово.

Мой гениальный друг, ты не молчи. Ты говори слова. Я
– заведу блокнот для них. Блокнот и чёрну ручку без пера,
Но с толстым стержнем.

Мой гениальный друг, я сделаю нам славу. Тебе и
мне – тридцатому по списку приближенных, после твоей жены, твоих детей, учителя и школы, и дому в южном городе на «Е», и неба, и звезды, и аромата тобой воспетых роз, рожденных в декабре.

Мой гениальный друг, погибни раньше срока.

Погибни – буду плакать о тебе на правом кресле
восемнадцатого ряда и утешенья петь твоей жене,
Сжимая ее руки под столом, на то имея право, будучи вам другом.
Найдись, мой гениальный друг, и – уходи без страха. Я за тебя твоё закончу дело. Ты станешь лучшим гением твоим со мною века. А я – с тобой. На дружеских правах.

К.Л.

Лида КИМ

Способы думать

СИДЯ НА ЛАВОЧКЕ в шумерском зале, тянули пиво, запрятанное в бумажных пакетах. Замечаний не делали: нас, приходящих сюда через день, уже можно было расценивать как предметы постоянной экспозиции.

— Скучно, – говоришь. И, чуть помолчав: – Нет, не так: я скучаю.

— Я не сгожусь на фаюмский портрет, – тихо.

Вздрагиваешь:

— Что? – Да там, в соседнем зале висят, – повожу головой в сторону высокого дверного проёма.

Быки Шеду, пятиногие, высокие, стоящие с двух сторон, обступали каждого входящего.

— Не сгодишься, конечно. Ты же пока жива, – пожимаешь плечами, сощурившись на древние росписи. – Я же не сгожусь на ассирийские барельефы. У меня нет крыльев и львиных ног, нет огромных глаз и мощных рук.

— Многого, в общем, нет, – говорю.

— Многого, в общем, нет, – соглашаешься.

 

— Я УСТАЛ, – ГОВОРИШЬ, – так работать.

Падаешь на диван.
 — Получается ерунда – что бы ни делал. Ерунда и – время. Протраченное.
Улыбаешься. Подняв ногу, помахиваешь в воздухе ступнёй в синем носке.
 — Пишу скрючившись в пунктах общественного питания. За пару минут. Наскоро.
Поднимаешь глаза на меня:

— О чем тут можно говорить? Я не заслужил поместья и гусиного пера?
Закладываешь руки за голову:
 — Условий для творчества — не заслужил? Зажжённых свечей, хорошего вина и настоящих чернил?
Растягиваешься на диване, переворачиваешься на живот. Смотришь снова:
 — Не заслужил? – спрашиваешь.
Вешаю куртку, при входе сброшенную тобой на пол в прихожей, на крючок.
 — Нет, – отвечаю.

 

— Я ПОЛТОРА ЧАСА чёртовых ходил мимо этой кружки кофе, которую посреди комнаты на полу оставил, и говорил себе: «Подними — опрокинешь ведь». — «И как?» – спрашиваю, улыбаясь глазами.  «В лучших традициях, –пожимаешь плечами и усмехаешься.

— САДИШЬСЯ НАПРОТИВ — с ногами на шаткий стул.

— Кофе,– говоришь, не открывая глаз, – или жизнь.

Улыбаюсь. Выплескиваю несколько глотков из своей кружки в твою.

— Сейчас новый сварю. Только придется помолоть зерна.

Поднимаюсь.

— Нет, – вскрикиваешь, цепляя меня за руку. – Нет … Это громко. А я поговорить хочу.

Покачиваешься туда-сюда. Голова то и дело падает на грудь.

— Знаешь, – говоришь, не поднимая глаз, – я тут понял одну странную штуку.

Шумно отхлебываешь из чашки:

— Люди постепенно перестают …, – подбираешь слова, — идти?

— Не понимаю, – трясу головой.

— Ну, — говоришь, – девушки состригают волосы, которые хотели растить всю жизнь, мальчики перестают добиваться любимых, находя новых — попроще…

Делаешь глоток.

— Все словно бы сходят с дистанции. Те, что писали тексты – перестают писать их; маленькие поэты, вырастая, или творят плохое, или вообще перестают делать это.

Отодвигаешь пустую чашку с пятном гущи на донышке.

— Сходят с дистанции … Становятся бухгалтерами или начинают пить.

Смотришь на меня – усмехаешься:

— Как я, к примеру.

 

— ТЫ ТЕКСТЫ ТАК, ОТ СКУКИ пишешь. А я горбачусь.
Сгребаешь бумажки в кучу, сверху кладешь ладони. Плоские короткие ногти.
Сощуриваюсь на листки:
 — Какие-то таблицы, – говорю, – черкано-перечёркано. Слова столбцами.
Хватаешься за книгу – первую попавшуюся – придавливаешь пухлую стопку.
Вырваться – множеством растопыренных белых уголков.
 — Вот, – кладешь подбородок на сцепленные руки, – и я говорю. Я работаю. А твои тексты рождаются из скуки. Из скуки и лени – как ни странно.
Отмахиваюсь, поморщившись.
 — Что, что? – говоришь, – Чего ты отворачиваешься? Я видел тебя в полусне, в ожидании, положим, электрички: пальцами ворочаешь по клавиатуре, а лицо – без мысли…
 — Да, так, – перебиваю, – Но мне неприятно об этом.

 

ГУЛЯЛИ ПО СКВЕРУ – крошечному. Первый и второй.

Второй был выше, чем первый, носил тяжелое чёрное пальто и кожаную кепку. Первый был ниже, чем второй, казался шире из-за дутой куртки – чёрной.

Первый ходил без шапки и носил очки. Второй тоже –лёгкая оправа и тонкие стёкла.

Этот второй мял кожаные перчатки в руках, а первый размахивал. То размахивал, то подносил ко рту, то за голову закладывал, но всё больше делал пальцами так, словно из воздуха пытался выхватить что-то      .

Второй за спиной держал руки – только на носках приподнимался, делая шаг.

Прогуливались – первый и второй. Мяли подошвами свежий снег и беседовали.

 Каждому было по тысяче лет.

 

Дневник практики

Сигареты и страх не должны просвечивать

Сквозь твой белый карман. До котлеты с гречкою

Всего четыре часа. Ты успеешь, милая,

Трижды казниться и быть помилована.

Это будто игра. Ты натянешь дверью

Себе улыбку. Войдёшь. Если не в доверие,

тогда в палату. (Иглу вводим кверху срезом).

Забыв, что здесь лежат люди. И их болезни.

«У вас хорошие вены? Да, в институте.

Ну, если я промахнулась, что сразу будет

Нам видно. Сходишь? Там вспухло странно…»

(А я, похоже, врачом не стану).

Ты добежишь до курилки у оперблока –

От себя прятаться дымом и выходит плохо –

Вернёшься тенью. Случайно подарят веру:

«Ты просто выбрала не ту вену».

– Отлично колете, я не заметил даже.

Играем заново. Новая ты не мажешь,

Поможешь каждому стать бодрым и здоровым,

носясь за пятнами света по коридору.

«Вы извините меня, давайте я перемеряю».

«Не показывай виду и ляпай уверенно».

Да что я делаю? (Воздуха было мало.

Он рассосётся. А я вот – никем не стану).

– Спасибо вам.

– Не за что

– Вы меня лечите.

Опять ты выжила. Впрочем, игра конечна.

Ты переполнишься, лопнешь, и по всей улице ветром

Разнесёт слёзы жалости к твоим пациентам.

– Вы её видели? Ходит сама.

– А что с ней?

– Помрёт, мы думали. Дважды лежала в коме.

– Вы представляете, кажется, не болит печень.

– Пойду гулять.

– Мне понравилось, как вы меня лечите.

Я смеюсь: «Вы выписываетесь? Я завтра тоже».

И, провожая больных, что помогли мне, быть может,

гораздо больше, чем я им, сохраняю в памяти:

«Я думаю, вы врачом хорошим станете».

И напоследок медсёстры тебе удачи

будут желать. Ты подумаешь: «Так же плачут,

но ищут силы с улыбкой идти сюда.

Нет, я не супермен. Вы все — пожалуй, да».

ПРАКТИКАНТ

© 1994-2015 Татьяна Романова

Система управления сайтом HostCMS v.6

© АНО "Творческое объединение "Живая шляпа". Все права защищены.

При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт livehat.ru обязательна.